Некоторые книги открываются как глаза.
Жизнь заканчивается внеза…
Внезапной жизнью
в другом переплёте.
В чёрной коже без тела – жизнь.
Шелестишь страницами,
думаешь о перелёте
вдаль – за облачные стеллажи.

Это свойственно человеку –
верить в райскую библиотеку,
верить в адскую бибилиотеку,
в Александрию ходить как в Мекку;
верить истово, верить чисто
в лавку старого букиниста.
Или просто – во избежание –
верить в собственное содержание.
Знакомое, к сожалению,
только по одному оглавлению.

Некоторые книги никогда не отводят взгляд.
Веки у них воспаляются, страницы у них болят.
А слово – та же самая стрекоза,
у слова – фасеточные глаза,
ухвати его за крыло – трепещет.
Бьёт, потрескивая, по пальцам
сегментарным тугим хвостом.
Человек как бумага – плавится.
Комната вздрогнет и сбросит вещи.
Осенью книги желтеют листом.

Но, в общем-то дело не в том.
просто книги пишут книги,
а люди делают людей.
И если,
люди пишут книги,
а книги делают людей,
в итоге
Получаются не то чтобы книги,
И не то чтобы люди.

Жизнь движется и не за..
Некоторые книги закрываются как глаза.

Завтра в четыре часа в Cofedelliii будет презентация книги некого ивана полторацкого "Ангело(ло)г".
Приходите.
Говорят, будет играть Данияр Марьячи.
И должно быть интересно.

пара детских стихов/ цикл "всё равно"


Уронили Бога на пол.
Оторвали Богу лапу.
Всё равно тебя не брошу,
потому что ты хороший
_______
Вышел месяц из тумана,
вынул душу из кармана.
Буду резать, буду бить -
всё равно тебе голить.

Звонок Джону Леннону с неизвестного номера:

«Есть такая страна, Джон,
где
все играют на банджо
и не думают о еде.
Ты даже не представляешь, Джон, –
они питаются светом,
исходящим от собственных жён.
Свет со вкусом вина и хлеба,
свет, играющий на ветру.
Смотришь в небо,
перебираешь
полоски струн,
лёжа на тёплых коленях жены,
и никакие занятия больше тебе не нужны.
Тебе понравится, ты не такой пижон,
приезжай вместе с Йоко, Джон.
Аж сердце ёкает, когда думаю, что снова тебя увижу,
это даже лучше, чем ночью гулять по Парижу.
Если не хочешь банджо,
то захвати свой старый, как смерть, рояль.
Это такая страна, Джон,
там совсем не нужна мораль:
ты играешь – жена излучает свет;
и ни войны, ни религии – нет.
Это не страшно – подай мне знак,
я пришлю за тобой упряжку
и несколько звёздных собак.
Их потом не догонишь
ни на самолёте, ни на корабле.
Ты понимаешь, Джонни,
эта страна не совсем на Земле.
Да, что-то вроде Клондайка:
добираться только на лайках,
работать, не покладая рук,
только климат мягче и вместо золота – звук.
Здесь много отличных ребят
и настоящего рок-н-ролла.
Не знаю, как насчёт Пола,
а Джордж скоро будет здесь.
Бросай свой Лондон
и его туманную спесь!
Как выйдешь на улицу,
крикни: « Довольно!» –
возникнет
возничий по имени Марк.
Сначала будет немного больно,
потом беспросветный мрак;
а через секунду ты будешь дома, Джон.
Начни с тональности до мажор...

Мы – тектонические сдвиги,
нам бы вернуться в океан,
обратно, к чёрту, в космос, книги;
свернуть
свой внутренний стоп-кран,
как хрусткий шейный позвонок,
и многолетний монолог
прервать на полуслове «бы...»,
сбежать со сцены,
и – в окно
сквозь пряжу правильной судьбы:
пускай другое волокно
мне одноглазые плетут.
Я ухожу из амплитуд.
Разбив витрину изнутри,
пересекаю все страницы,
я – журавлиный резкий крик,
я падаю
со скоростью зарницы
с огромной, невозможной высоты
туда где дом на острове, и ты,
душа, тревожная и светлая моя,
тоскуешь, словно озеро во льду,
и зажигаешь в сумерки маяк,
издалека похожий на звезду.
Там солнце
катится с холма,
край света –
всё-таки не тьма...

Мы – тектонические сдвиги,
мы возвращаемся домой,
обратно, к чёрту, в космос, книги,
дорогой страшной и прямой;
не плачь,
под ноги не смотри –
по ней ты не вернёшься
в Рим.

Бывает так:
ты едешь в такси,
барабанишь пальцами в такт
какой-нибудь попсовой мелодии,
знакомой с детства,
липкой и тошнотворной,
как воздушная вата.
Ну, допустим: «Зимняя вишня»:
банальная история
о том, как девушка,
пожирает безумно дорогие ягоды
и оплакивает бывших мужчин,
по сути
ничем не отличающихся
от этих красивых ягод.
Там ещё есть такие слова:
«Никто ни в чём не виноват»
И вот тут на тебя накатывает
сквозная вечность
встречными
огнями ночного шоссе.
Ты слышишь отдалённую музыку,
словно сквозь ватное одеяло
пробивается пение цикад.
Киваешь водителю справа:
-Чувствуете?
Он щелчком выключает радио.
И в наступившей тишине
ещё звенят иерихонские трубы.
Ты понимаешь,
что ничего не успел.
Только приторный привкус
воздушной ваты,
и внутри тебя
сладкая вата.
и весь ты в воздушной вате,
и это отнюдь не метафора
облаков.
Ты ешь её, ешь,
выплёвываешь сладковатые комки,
задыхаешься,
отпихиваешь руками.
Липко и тошнотворно.
Воздушная вата просрочена:
дней сорок с небольшим.
Никто ни в чём не виноват.
Виноват ты.
Вино. Вата.
Вино. Вата.
Никто ни в чём
стоит на обочине
и голосует.
Вокруг – ни души.
По воздуху шорох шин

Обращение к искушённому читателю:

Уважаемые эстеты, очень прошу вас не обращать внимания на очевидные погрешности этого текста. На тонком плане они не видны. И к тому же, я так был увлечён идеей спасения человечества, что некогда было подбирать нормальные рифмы и за ритмом следить тоже – некогда. Ибо не время отвлекаться по мелочам, если можно вот так вот взять и всех осчастливить!

Началось всё со знамения:
Летел Гагарин на аэроплане

О да, он был великий пророк!
И рассказал о тонком плане,

Вот тут начинается самое главное:
что там одно, написанное от души, стихотворение

Ну, например, такое, как это.

равно агрессии целого полка солдат,

Следующее – не слова пророка, это просто для рифмы

у которых к тому же ещё несварение.

Дальше должны быть рассуждения Президента,

или какого-нибудь ума стратегического назначения:

Нам очень нужен тонкий план:

чтоб было в мире меньше зла,

надо засылать поэтов в горячие точки,

Сейчас, например, очень нуждается в русском поэте Иран.

Или Ирак, я их не отличаю, но « Иран» рифмуется с « планом»

Хотя можно ещё приплести Афган, если это не будет перегружать текст.

А что - тоже рифма: «План –Афганистан–Иран» Даже внутренняя. Даже дважды.

Но что-то я отвлёкся от основной идеи.

Эта форма только мешает!

и вместо винтовок тратить бюджет на листочки.

Тогда Россия при помощи русской поэзии

Никак не прозы, только поэзии!

Вернёт Курильские острова,

Папуа Новую Гвинею и ещё острова в Индонезии,

Аляску и всё, что ещё нам по праву

не досталось за военную доблесть и славу.

Патриот должен мыслить широко.

И будет мир любовь и труд

Повсеместно – по всей Земле!

Пока поэты не помрут.

Но, впрочем, им не привыкать -

Не всё ж эстетов развлекать.

Нет, что-то тут не то. Причём здесь эстеты?

У нас же лирические герои – поэты.

И к тому же бессмертные, как и любое искреннее творение.

А как помрут – наградой станет

наша вечная память и льготы на тонком плане.

Вы почувствовали умиротворение,
или всё-таки что-то не так?
Мне стыдно, я искажаю факт.
Знайте: во всём, что я тут намудрил
(Если б не группа «сплин», я бы сказал: «курил»)
есть одна небольшая неправда.
Насчёт Курил.

На самом деле Он
в меня вдыхает небо
вместе со всеми
облаками листьями солнцем людьми
этими космосами и айсбергами
передвигающимися из пункта A
говорящими о серебряном крестике
украдкой поглядывающими на меня
рисующего в блокноте крупными штрихами
не имеющего возможности спрятаться
на нижней плацкартной полке поезда-Фомы
проверяющего наощупь
округлость Земного шара
вдыхаемого в меня
страдательным причастием к Нему
и сборником Тарковского
в сетчатой клетке над головой
и всем что вмещает сетчатка
и даже больше
самим Тарковским
и его сыном
находящимися гораздо выше
почти наравне с тобой
тоскующей обо мне
тоскующему по тебе
шипящим потоком причастий
пишущему о том

что я – воздушный шарик
с прозрачной тонкой кожей
и Он в меня вдыхает
всё счастье этого мира
которого становится больше
и больше во мне
увеличивающемуся в размерах
проговаривающему всё это
лишь на одном дыхании

иногда Он зажимает
мне пальцами горло
проверяя – не пропускаю ли я воздух
и тогда становится страшно
что он меня бросит
цветную тряпочку
бездушную
не содержащую дыхания
на самом деле
я вдыхаемый
я выдыхаемый
верю
что если не лопну от гордости
и до конца не сдуюсь
Он
затянет потуже ниточку
и отпустит свободно в синее
переходящее в чёрное
письмо самому себе
одно небольшое причастие

Я не люблю ясновидцев:
у них отсутствует чувство юмора,
и порой не хватает такта.
Если я не доверяю
даже парикмахерам,
то мне тем более страшно
отдавать под чьи-то ножницы
свою судьбу.

Любой оракул лишает выбора
Любой оракул лишает выбора

На днях Аполлон сказал,
что я умру в 2076 году.
А что?
Неплохо.
Можно уже бросать монетки
в свинью-копилку:
к 88 годам
как раз соберу на эвтаназию.

Иван Полторацкий
[1988-2076]
Даже не надо R.I.P.

Ты уехала.

и теперь два месяца

имитировать жизнедеятельность

Виталию Пуханову

Поздно ночью после двух
Мандельштамов ходит дух –
Шапку прячет в рукаве,
Палкой бьёт по голове
Он писателей плохих
За бездарный слог и стих,
За израненный язык
Поднимает за кадык,
Говорит: « ой, не пиши,
Зарабатывай гроши.
Если ты проворный чорт –
Есть политика и спорт,
Если ты второй Орфей,
То Булгарин и Горнфельд
Голос вынут изнутри
И сожрут на раз-два-три!»

Завтра – здесь, сегодня – там,
Ходит грозный Мандельштам.
Даже графу-подлецу
Даст перчаткой по лицу,
Но, найдя в ночи Поэта,
Отдаёт ему за это
Шубу с тонкого плеча
И возносится в молчаль…

Пишет homo_nudus (homo_nudus)
@ 2009-06-13 17:56:00




Обычно мы думаем, что в раю только те, кто не грешит. Но ведь всё наоборот: не грешит только тот, кто в раю. Мы думаем, что счастлив только тот, кто хороший. Но на самом деле только счастливый человек по-настоящему хороший. Иными словами, верно не то, что с Богом могут быть только хорошие, но хорошими мы можем быть только с Богом.

Нам кажется, чтобы быть с Богом, это нужно заслужить. На самом деле, быть с Богом — это вещь самой первой необходимости. Её нельзя и ненужно заслуживать, потому что она исток всего. Вот приходит момент, когда хочется сделать что-то нехорошее и мы думаем: нужно потерпеть, нужно выдержать, тогда Бог примет меня и будет всё хорошо. На самом деле, нет вот этого промежутка страдания и пустыни, на котором мы должны что-то потерпеть, должны заслужить и завоевать какое-то право: от рая нас ничего не отделяет, кроме нашего представления об этом промежутке. Отказ от зла это не промежуточный подвиг, за который нам платит Бог чем-то хорошим или даже Собой. Отказываясь от зла, мы не вступаем на поле войны. Наоборот: чтобы не сделать зло, войди в рай. Чтобы не сделать зло, будь с Богом. А ещё точнее: просто войди в рай, просто будь с Богом. У рая и бытия с Богом не может быть какой-то ещё цели, вроде возможности и силы не делать зло. Не делать зло это всего лишь одно из проявлений жизни в раю, жизни с Богом, одно из проявлений счастья. Между этим нет причинно-следственной связи, это тождество.

Почему же так трудно? Потому что мы не приняли рай как самое главное. Не отождествляем быть с Богом и счастье. На самом деле, мы так выстраиваем цепочку: 1) нужно быть хорошим, не делать зла; 2) это трудно, потому что кроме целей, которых мы якобы могли добиться этим злом, мы ничего по-настоящему не любим, — но эту трудность нужно потерпеть; 3) если потерпим и пострадаем, отказываясь от счастья обладания этими целями, Бог примет нас и наградит, введёт в рай; 4) и там мы оторвёмся, там у нас будет всё, чего мы так хотели. Получается какой-то абсурдный — при всей своей кажущейся логичности — концлагерь, в стиле кошмаров Кафки.

В хорошем иранском фильме «Вкус вишни» старый турок рассказывает главному герою анекдот.

Приходит турок к врачу. «Доктор, с моим телом что-то не так. К чему ни прикоснусь, всё болит. К ноге прикоснусь — болит. К руке — болит. К животу — болит». Осмотрел доктор пришедшего и говорит ему: «С вашим телом всё в порядке. У Вас палец сломан».

Старый турок пытался сказать: когда нам кажется, что в нашей жизни всё плохо, возможно дело не в жизни, а в живущем; болен не мир, а тот орган чувств, которым мы мир воспринимаем, которым мы этот мир оцениваем.

Так вот, нет этой ужасной цепочки. Если мы понимаем, что единственное, чего хочет Бог, — это чтобы мы сейчас были с Ним, сейчас сделали шаг в Рай, сейчас стали счастливыми. Просто так, это более чем даром, это возможность любого дальнейшего дара. Женятся не ради ужинов при свечах, просто ужины при свечах это плоть любви.

Это не значит, что сразу будет хорошо, что не будет трудно, что мы не будем плакать, зная, кого обнимает Бог, чувствуя, как мы убоги и грязны. Что нам не будет страшно, не будет головокружения перед бездной простоты и любви. Но учиться быть счастливым можно только начав быть счастливым. Учиться быть в семье можно только вернувшись в семью. Врач не лечит больных в награду за то, что они старательно лечились.

Любовь растёт только от любви.

Лев Толстой умер
в двухтысячном
от переизбытка пафоса и
сложных синтаксических конструкций,
так и не закончив
роман-эпопею
о Великой Отечественной Войне.

Достоевский не умер и, кажется,
не умрёт.
Он оброс бородой,
даже большей чем у Толстого,
скитается по стране
от монастыря к монастырю,
и всё разговаривает сам собой,
про две бездны и красоту.
Говорят, он святой
сладо страстотерпец,
умеет взглядом изгонять бесов,
и знает все твои грехи наизусть.

Хотелось бы ещё рассказать о Тургеневе,
но Иван Сергеич совсем не хотел бессмертия,
и умер в свои 65
от рака позвоночника.
Ему нужна была нежность и девушки.
Он их написал сполна.

Всё дело в том, что Господь
дарит любые игрушки
своим особо настойчивым детям.
Ему не жалко
даже бессмертия.
Вот только с этими дорогими игрушками
он оставляет нас в детской комнате
один на один.
Ждёт за дверью,
пока мы из них вырастем,
поднимем глаза
и скажем:
«Папа, поиграй со мной,
ну хотя бы в бессмертие…»

Что делать-то, Господи,– я не доверил
никому, ничего,
ни тебе, ни себя.
Я тянул бичевой
всё, что, мог, к небесам,
даже был с облаками вровень.
Веру выронил, проворонил,
и осталась одна не-до-вера –
безрукавка моя, телогрейка,
белокаменная Венера.
Села солнечная батарейка,
заяц плюшевый с барабаном –
я шагал по закатным странам,
даже верил, что есть – душа.
стал со временем меньше шаг.
и не верю теперь – зверею,
вызреваю зазря, старею.
-Извини, меня, Боже-Боженька,
измени меня, если можно так,
обними меня, осторожненько,
полюби меня, хоть немножечко,
погуби меня, Боже-Боженька,
брось меня,
не оставь меня,
Боже-Боженька!
Боже-Боженька…
А у тех, кому с неба – манна,
просыпается из кармана
вера зёрнышками гречишными.
Говорят они мне, сиротиночке:
– Хоть ты много кричишь, но мы
не дадим тебе ни крупиночки,
потому что ты – недовера,
пустота – твой предел и мера.
Уходи,- говорят,- отсюда,
мы не любим тебя, Иуда!
Я ответил бы: «фарисеи»,
только сам такой,
я, как свет, рассеян.
А у них – до конца – до-вера.
И не мелочи, мне, не милости.
В грязном рубище лицемера
как не веры мне –
хлеба вымолить?

Я понял, что это у-вечное чувство
меня не отпустит никак,–
взял себя в руки
и вымел весь хлам изнутри.
Теперь там просторно и пусто
– такая аккустика –
эхо-призраки-звуки
и больше не бьётся
на раз и на два и на три.
Ничего совершенно
лишнего –
лишь
хорошая слышимость,
хорошая слышимость.

Я стою на горе, распахнутый
всем весёлым семи ветрам.
Я – земля – без зерна распахана.
Я – оставленный Богом храм.
Клетка колокола – пуста
и под куполом – темнота.

Залезай ко мне в грудь
– там такая аккустика –
там вчера ночевала музыка.
Места хватит на всех – залезай кто-нибудь
Я теперь далеко–
в Алмате, Катманду.
Босоногий мой шёлковый путь¬
по траве, по рукам, по льду.

Оставляю записку и хлеб с молоком,–
ешьте ангелы-голуби-люди,
кто там будет гнездиться потом.
Кто там, Господи, будет...?

p/s/ акку по казахски: "белый лебедь"

Поэзия – я и Эзоп. Чтобы получить поэзию – раз- ла-мы-вай сухую ве-точку фразы, пока не появится сок; набери полный рот булыжника и разговаривай с океаном, пока не выучишь его на-речие в совершенстве; изобретай язык заново: чёртово колесо, кругосветлое путешествие; переписывай с чёрным упорством книжника то, что тебе отмечено – в подлиннике ногтём того, кто был раньше и старше и ^выше;копируя его почерк, надламывай кисть ради одной-единственной буквы. Он вышел из кельи на свет. Будет время – и мы прорастём звуком через асфальт. Впрочем, необязательно: солнце на подоконнике, узкая полоска света из-под двери – этого вполне достаточно, даже не надо космоса. Маленькая стрелка компаса подрагивает внутри. Не ищи никакого искусства, но не пробуй сбиваться с курса: там она – настоящая родина души моей. и не важно за семь или 8 морей…
Я бутылкой качу по дну,

за волной пропускаю волну,

не тороплюсь: уверен,

( вера никак не версия)

что, разбившийся в кровь о камни,

я проснусь в Галилейской Кане,

( или, может быть, где-то около)

стану тёплым и чистым стёклышком,

чудом выброшенным на берег,

отражать первородный свет…

Поэзия– суть дисперсия.

Пре-

ломление Бога

на всех…

Обычно я человек

в хорошем расположении духов.

Я эгоцентричен,

потому что вдыхаю воздух

и поворачиваю голову по оси.

Обычно я не выношу каламбуров,

но когда

дух познания сомневается в духе сомненья, а дух сомнения познаёт,

ничего не остаётся,

кроме

как, собственно их, выносить.

Обычно я человек.

Обрастаю вещами и макулатурой,

забываю по жизни ставить точки над j

и

– иногда –

рифмовать.

Всё равно все дороги ведут в ритм.

Да, я люблю ломать ритм.

Ритм ломать – замечательное занятие –

умиротворяет:

влезай, не влезай – убьёт…

Электричество… троеточие…

Когда умирает поэт –

поэзия мироточит.

только по этому

он отличается

от обычных, как я, людей.

Сначала кровь становится словом

после и слово – кровью,

тогда Господь

поднимает поэта,

утирает белым

платочком,

вздыхает:

мол, тяжело вам;

и выписывает вечный аванс

на любовь

сыновью.

Единую

с трёх сторон

Обычно я человек

в профиль, анфас и в целом,

Как ты.

Как Он.

Москва-Петушки.

Перрон.



13 июнь 09

...И Пушкин падает в голубо-
ватый колючий снег
Э. Багрицкий.

...И тишина.
И более ни слова.
И эхо.
Да еще усталость.
...Свои стихи
доканчивая кровью,
они на землю глухо опускались.
Потом глядели медленно
и нежно.
Им было дико, холодно
и странно.
Над ними наклонялись безнадежно
седые доктора и секунданты.
Над ними звезды, вздрагивая,
пели,
над ними останавливались
ветры...

Пустой бульвар.
И пение метели.
Пустой бульвар.
И памятник поэту.
Пустой бульвар.
И пение метели.
И голова
опущена устало.

...В такую ночь
ворочаться в постели
приятней,
чем стоять
на пьедесталах.